Популяция сайги достигла рекордных значений: биолог назвал главные риски

— Кажым, вы выросли в семье ученых. Как это повлияло на ваш жизненный выбор? — Я родился в семье биологов: отец — зоолог, мама — ботаник. Буквально с двух лет отец брал меня с собой в летние экспедиции и на полевые практики. Там я учился взаимодействовать с дикой природой и общался с увлеченными своим делом людьми.В 12 лет я впервые взял в руки огнестрельное оружие. Мой отец был пацифистом и никогда не охотился, но во мне проснулись гены деда по маминой линии — сибирского охотника. Моим первым наставником стал коллега отца, доцент Марат Эльтокович Дильмухамедов. На полевых практиках в горах и степях он обучал меня баллистике, технике стрельбы, а главное — культуре и этике охоты — Помните свою первую самостоятельную поездку? — Свое первое ружье я получил по завещанию от деда — из шести внуков и трех сыновей он разглядел эту страсть именно во мне. Позже я даже сделал генетический тест, который подтвердил наличие особого аллеля, так называемого «гена охотника» или «путешественника». Он отвечает за авантюризм и тягу к приключениям.После школы я без колебаний поступил на биофак КазГУ имени Аль-Фараби и с отличием окончил кафедру зоологии и охотоведения. Первыми моими трофеями в подростковом возрасте были белка и птицы для университетских зоологических коллекций. А первая настоящая охота на дичь ради мяса случилась в 19 лет, когда я с дедовским ружьем поехал в хозяйство Тасмурын на реке Или добывать фазанов — Вы окончили университет в суровые девяностые. Удалось ли сразу остаться в профессии? — Начало 90-х годов было тяжелым временем, и поработать по специальности сразу не получилось — я ушел в инженерный бизнес, создал компанию, которой на сегодняшний день уже 30 лет. Но к 2008 году, когда появилось свободное время, я решил вернуться в зоологию. Мы объединились с однокурсником: у меня был финансовый ресурс и бизнес-опыт, у него — годы работы в государственных природоохранных структурах. Специалистов и энтузиастов в отрасли критически не хватало, и в 2011 году мы создали охотничье-рыболовное хозяйство «Табигат».Позже увлечение окончательно переросло в бизнес: мы открыли коммерческую структуру Pro Hunt и сеть магазинов, чтобы финансировать наши угодья, ведь эта сфера требует колоссальных вложений — Как устроена экономика правильного охотничьего хозяйства? — Государство передает дикие ресурсы в управление хозяйству. Мы обеспечиваем охрану территории, проводим учет численности животных и защищаем их. Если госорганы подтверждают данные учета, нам выделяют квоту на изъятие — для копытных это около 10% от популяции. Лицензии выкупаются охотниками, а полученные средства идут на зарплаты егерям, корма, технику и развитие инфраструктуры. Это замкнутый круг.Для территорий с низким бонитетом — например, для степей, где из дичи есть только заяц да кеклик и путевку дорого не продашь — мы создали общество охотников. Сейчас в нем состоит около двух тысяч человек. Они платят фиксированные годовые взносы, получая взамен ценовые преференции. Для нас же это гарантированный бюджет, покрывающий расходы на охрану В 2017 году профильное министерство возглавил чиновник, который транслировал личную неприязнь к охоте на государственную политику и пытался закрыть отрасль. Прежняя профильная ассоциация замалчивала проблему, поэтому мы создали новую Республиканскую ассоциацию охотников с филиалами во всех регионах. Сегодня мы занимаемся законотворчеством, обучением охотминимуму и защитой прав охотпользователей — Что происходило с дикой фауной Казахстана после распада СССР? — Советская система охраны природы полностью опиралась на государственное участие. Все рухнуло в 1998 году, когда из-за падения цен на нефть до 8 долларов за баррель в стране случился бюджетный кризис. Государство сократило около 80% инспекторов и лесников. Оставшиеся без работы люди начали выживать за счет природы, что привело к тотальному браконьерству Ситуацию усугубило то, что в нулевые годы рынок наводнили доступные японские внедорожники и открылась свободная продажа оружия, при этом охранять угодья было некому. В итоге маточное поголовье крупных копытных сократилось минимум на 70% — Когда ситуацию удалось переломить? — В 2004 году был принят закон «Об охране, воспроизводстве и использовании животного мира», разрешивший создание частных охотхозяйств. Из-за сырости нормативной базы мы потеряли еще лет пятнадцать, но к 2018 году контроль ужесточился. С пользователей стали жестко требовать результаты работы по охране закрепленных территорий Сильным сдерживающим фактором для браконьеров стало радикальное ужесточение уголовного законодательства после трагических случаев гибели госинспекторов. В итоге за последнее десятилетие начался стабильный рост популяций всех видов животных — как в охотхозяйствах, так и в заповедниках. Старое поколение советских браконьеров ушло, а у современной молодежи появились другие альтернативы для досуга. Сегодня 65–70% территории Казахстана находится под надзором охотхозяйств, и эта модель доказала свою эффективность — Какие направления браконьерства остаются самыми проблемными? — На большинство видов животных незаконный промысел падает, но остаются высокодоходные позиции. В первую очередь — сайга. Из-за высокого спроса в Юго-Восточной Азии четыре рога в степи стоят около 400 тысяч тенге, поэтому сайгачий бизнес остается самым массовым. Также под ударом находятся краснокнижные осетровые виды рыб. Бытовое браконьерство на уровне изолированных горных общин тоже присутствует, но его масштабы не критичны — Работа в степи и горах — это постоянный риск. С чем приходится сталкиваться егерям? — Опасных ситуаций действительно много: от сурового климата до встреч один на один с медведей или вооруженными нарушителями, готовыми на крайние меры. Это требует колоссальной выдержки и физической подготовки. Но когда человек предан делу, риски уходят на второй план Волки и медведи — неотъемлемая часть экосистемы. Численность волков мы регулируем, а бурый медведь в Восточном Казахстане — это строго охотничий вид. Охота давно перестала быть просто добычей мяса, сегодня это часть зеленой экономики, что признано даже Международным союзом охраны природы (МСОП). Охотник своими деньгами финансирует содержание егерской службы. При этом себестоимость добытого дикого мяса всегда значительно выше, чем покупка фермерских продуктов В мировой практике существует понятие природосберегающей охоты (conservation hunting). Например, на аукционах меценаты платят до 100 000 долларов за одну лицензию на отстрел архара. Эти целевые средства направляются на науку, усиление охраны и поддержку местных общин, чтобы у людей был стимул беречь животных — Несмотря на рост численности животных, в начале беседы вы упомянули о системных проблемах. В чем они заключаются? — Главная проблема — фрагментарный государственный подход и острый дефицит внимания к академической науке. Без глубокого изучения локальных популяций ситуация рискует стать критической. Чиновники не понимают роли охотничьих хозяйств и вместо развития пытаются сократить эту сферу Для сравнения: в США Дональд Трамп открыл для охоты и рыболовства 98% территорий национальных парков и резерватов. Там понимают, что животные ресурсы возобновляемы, и без рационального изъятия начнется деградация популяции — Как этот чиновничий страх отражается на ситуации с сайгой в Казахстане? — Популяция сайги у нас достигла 5–6 миллионов голов. При этом ведомства монополизировали право на изъятие и не подпускают к регулированию численности охотхозяйства. Сами госорганы физически не справляются с объемами: при необходимости изъятия 700–800 тысяч голов в прошлом году они смогли освоить лишь 200 тысяч Такое перенаселение неизбежно приведет к массовому голоду, болезням и эпизоотиям. Причина бездействия — банальный страх перед зоозащитниками, раскачивающими общественное мнение. Чиновники боятся аргументированно объяснять населению принципы зеленой экономики и уходят от ответственности — Какие еще факторы, помимо управленческих ошибок, разрушают природу Казахстана? — В глобальном масштабе биоразнообразие страдает от урбанизации, лесозаготовок и сельского хозяйства. В Казахстане именно агрессивный агропромышленный комплекс наносит самый страшный удар. Массовая распашка полынных диких степей под пшеницу и последующая обработка земель химикатами и гербицидами полностью уничтожают естественную среду обитания фауны Общество бьет тревогу только когда исчезают крупные, благородные животные. Но из-за химии незаметно гибнут мелкие виды, грызуны и насекомые. Как утверждал Эйнштейн, потеря даже одного звена — например, пчелы — ведет к обрушению всей экосистемы. В природе все жестко взаимосвязано Сейчас депутаты приняли наш законопроект о животном мире. Мы шаг за шагом внедряем международную модель охотпользования. Главная внутренняя проблема сейчас — это низкая культура и то, что люди формально относятся к сдаче охотминимума. Охотники банально не знают правил, сроков и техники безопасности. Наша задача — исправить это и построить цивилизованную систему Ранее сообщалось, что в Казахстане предлагают ужесточить ответственность за браконьерство