Ремесло свидетеля… - Колонка Тимура Гусейнова

Есть у человечества несколько занятий, которые старше любого государства. Одно из них — рассказывать другим о том, что видел сам. Еще до того, как был отлит первый закон и возведена первая стена, у костра сидел человек, вернувшийся издалека, и говорил соплеменникам: я был там, за рекой, и видел то-то и то-то, и было так, а не иначе. Все прочие слушали, и от точности его слов зависела порой сама их жизнь — где встал на водопой зверь, откуда движется чужое племя, можно ли верить пришельцу. Этот безымянный рассказчик у первобытного огня — наш праотец, и я, проходив по этой профессии два десятилетия, все яснее различаю в себе и в товарищах своих по ремеслу его древние, дочеловеческие почти черты. Журналистика не выдумана газетчиками семнадцатого века. Они лишь дали имя и форму потребности, столь же древней, как сама речь, — потребности знать, что происходит за пределами привычного обжитого нами мира Я люблю размышлять о том, как мало, в сущности, изменилась сердцевина дела за тысячелетия. Менялись орудия — глиняная табличка, папирус, свинцовая литера, телеграфный провод, светящийся экран. Менялись скорости — гонец, скакавший месяц, уступил место сигналу, обегающему землю за долю секунды. Не менялось одно, то самое, первобытное. Чтобы рассказать о событии правдиво, надо к нему приблизиться. Надо пойти, увидеть своими глазами, услышать живые голоса, ощутить происходящее вблизи, а не по чужому описанию. Все, что добыто иначе — из вторых уст, по слухам, — несет на себе неустранимую печать недостоверности, и опытное ухо различает ее безошибочно, как ювелир различает фальшивый камень. В этом смысле наша профессия неотрывна от живого присутствия, привязана к месту и к минуте, и никакие технические чудеса не отменили и не отменят этой ее корневой природы Древние понимали ценность вестника лучше нашего. У эллинов покровителем тех, кто переносит слово между мирами, почитался, по их преданиям, Гермес — заступник и странников, и всякого, кто приносит весть; и не случайно ему же приписывали покровительство красноречию, ведь весть мало добыть, ее надо еще суметь передать так, чтобы в нее поверили. Персидская империя Ахеменидов держалась на дорогах и на гонцах, которых, по слову Геродота, не могли остановить ни снег, ни дождь, ни зной, ни ночная тьма. Рим тянул свои мощеные дороги, прежде всего, затем, чтобы знать — что творится на дальних рубежах, ведь знание есть условие власти, а незнание — первый шаг к гибели. История цивилизации, если вглядеться, есть во многом история усилий человека преодолеть свое неведение, дотянуться чувством и мыслью туда, куда не достает глаз. И в этой долгой, многотысячелетней работе по расширению человеческого зрения наш брат-журналист — лишь последнее по времени звено древней цепи Но свидетельство — не простое занятие, и тяжесть его не в том лишь, чтобы добраться до места. Истинная трудность начинается, когда ты уже там. Увидеть — не значит понять, а понять — не значит суметь рассказать так, чтобы не солгать ни преувеличением, ни умолчанием. Между сырым фактом и напечатанным словом лежит пропасть, и всю свою профессиональную жизнь честный человек учится наводить через нее мосты, заведомо зная, что ни один мост не будет совершенен. Я видел события, которые пятеро описали бы по-разному, и каждый был бы по-своему прав — и по-своему слеп. Свидетель — не зеркало; он живой человек со своей памятью, своими предубеждениями, и высшее мастерство ремесла в том, чтобы, оставаясь живым, говорить так, словно ты на мгновение сумел отступить в сторону и пропустить событие сквозь себя, ничего не исказив В этом нравственный нерв профессии, о котором редко говорят, потому что говорить о нем неловко, как неловко говорить о вещах слишком личных. Журналист постоянно стоит перед искушением. Искушением приукрасить ради красоты, заострить ради впечатления, упростить ради ясности, умолчать ради удобства — будь то собственного или чужого. Каждое из этих искушений по-своему сладко и по-своему губительно, и устоять перед ними труднее, чем добраться до самого опасного места. Я знал людей блестящего пера, чье слово лгало именно потому, что было слишком красиво, — там, где форма ослепляет, истина отходит в тень. И знал спотыкающихся на каждой фразе, но чьему слову верилось безусловно, потому что за ним стояла одна лишь голая, не приукрашенная честность. Редчайший же дар — и редчайшая удача — когда в одном человеке сходятся обе эти добродетели разом: и сила слога, и неподкупная правдивость. Порознь они встречаются нечасто, вместе — почти никогда, и за всю жизнь в ремесле таких людей я могу пересчитать по пальцам А тяжесть увиденного! Об этом не пишут в учебниках ремесла, но всякий, кто долго ходит этими дорогами, знает ее на собственных плечах. Ты возвращаешься с места беды и несешь ее в себе, и она не отпускает тебя ни за рабочим столом, ни за домашним. Свидетель платит за свое свидетельство памятью, которую уже не вытравить, лицами, что будут потом возвращаться к тебе в бессонные ночи. Это незримая плата нашей профессии, и о ней мало кто догадывается со стороны, видя лишь напечатанный результат и не видя человека, надорвавшегося, чтобы его добыть И вот этому древнему ремеслу выпало жить в небывалую эпоху. Я говорю о нашем времени — времени, когда впервые в истории человечество тонет не в недостатке вестей, а в их чудовищном избытке. Прежде новость была редкостью, добычей; за ней снаряжали экспедиции, ее ждали неделями. Ныне она — потоп, бескрайнее половодье, в котором захлебывается всякий, кто не научился держаться на плаву. Ежесекундно в мир выбрасываются миллионы сообщений, и среди них правда и ложь, важное и вздорное, выстраданное и слепленное на коленке перемешаны так густо, что отделить одно от другого становится трудом, посильным уже немногим. Древний наш праотец у костра боялся одного — что не узнает о подступающей опасности. Мы страдаем обратным: нас засыпает таким множеством мнимых опасностей и ложных вестей, что подлинная тонет в общем гуле Самый горький из парадоксов нашего века в том, что добыть истину дорого и медленно, а изготовить ложь — дешево и мгновенно. Честный человек тратит дни, чтобы установить, как было на самом деле; безымянный сочинитель тратит минуты, чтобы выдумать, как не было, — и выдумка летит быстрее, ведь она слаще для разгоряченного ума. Правда уклончива, полна оттенков, требует усилия мысли; ложь приходит готовой, льстящей нашим предубеждениям. И добросовестный журналист все чаще оказывается в положении человека, который вполголоса говорит правду посреди площади, где сотни голосов надрываются, выкрикивая выдумку. Его не слышно. Ему пеняют на медлительность, его уличают в том, что он сложен, тогда как улица жаждет простого. А он всего лишь честен — но честность не в чести на этом громком торжище Прибавился к этому и вовсе небывалый соперник — машина, выучившаяся складывать слова в гладкое подобие осмысленной речи. Я не из тех, кто предрекает гибель ремесла от железного разума; я слишком верю в незаменимость живого свидетеля, чтобы тревожиться из-за бездушного подражателя. Но я вижу, как сама легкость, с которой теперь изготавливается благозвучный, а зачастую ни о чем не говорящий текст, обесценивает понятие написанного слова. Когда любую пустоту можно облечь в стройную форму, на вес золота восходит то единственное, чего машина дать не в силах, — присутствие. Живой человек, стоявший на том самом месте, видевший те лица, уловивший ту неуловимую интонацию, которую не вычислить и не подделать. Чем дальше заходит век механической гладкости, тем очевиднее для меня. Будущее нашего дела не в скорости и не в стройности слога, а в этом упрямом, ничем не заместимом «я там был» Есть у нынешнего изобилия и оборотная, теневая сторона — немота. Казалось бы, при таком потоке вестей не должно остаться непокрытых, неосвещенных уголков. А они есть. Целые области общей нашей жизни погружаются в молчание — не оттого, что там ничего не происходит, а оттого, что посылать туда живого свидетеля стало накладно и невыгодно. Дешевле перетолковать чужое, чем снарядить человека в дорогу. И появляются на карте безмолвные пятна, белые провалы, о которых читатель не узнает ничего, ведь рассказывать о них убыточно. Эта тихая, чисто хозяйственная немота печалит меня порой сильнее всякой явной препоны. Препона хотя бы выдает, что скрываемое имеет цену, а равнодушие попросту проходит мимо целых пластов живой жизни, будто их вовсе нет на свете И все же не поток лжи я считаю главной бедой ремесла. Главное — иное, и сказать об этом надо без надрыва, ибо вещи такого порядка криком не берутся. Главное, чтобы смотрящему не мешали смотреть. Это простое, почти детское условие, и сколь же трудно оно дается роду человеческому во все времена и под всеми широтами. Человек, пришедший с вопросом, испокон веков вызывает невольную настороженность — в том, кого спрашивают, просыпается древний инстинкт прикрыть, утаить, не пустить чужого взгляда туда, куда смотреть вроде бы не возбраняется, но как-то спокойнее, чтобы не смотрели. И вот что любопытно и что я наблюдал не раз. Чаще всего никто прямо ничего и не запрещает. У тех, от кого зависит решение, по большей части и в мыслях нет чинить препятствие пытливому взгляду. А препятствие тем не менее вырастает — само собой, на местах, из чрезмерного усердия осторожного человека, который на всякий случай перестраховался там, где его о том не просили. И этот добровольный, никем не назначенный сторож порой досаднее всякого приказа. Приказ можно хотя бы обжаловать, а усердие не по разуму обжаловать не у кого Я отвечаю молодым, что приходят ко мне с горящими глазами и через год-другой спрашивают устало: зачем? Зачем платить собою за дело, которое мир, кажется, разучился ценить? Я отвечаю им так, как умею. Мы — последние свидетели. В мире, где всякий волен кроить себе правду по вкусу, остается редчайшая порода людей, чье призвание — не сочинить, не домыслить, а пойти, увидеть и засвидетельствовать Тот безымянный рассказчик у первобытного костра не ведал, доживет ли его дерзкое умение до следующего поколения. Оно дожило до нашего, перешагнув через тысячелетия, пережив костры и плахи, цензоров и тиранов, крушения держав и перевороты ремесел. Переживет оно и нынешний оглушительный, переполненный ложью век. Будут находиться люди, готовые идти туда, где жизнь еще не подменена пересказом, чтобы потом вернуться и сказать: я был там, я видел, все было именно так, а не иначе