Режиссер ARTиШОКа Антон Болкунов: «“Жестяной барабан” как последний глоток свободы» - Аналитический интернет-журнал Власть

ARTиШОК закрывает 25-й театральный сезон яркой премьерой – спектаклем по роману немецкого писателя Гюнтера Грасса «Жестяной барабан» об истории польско-немецкой семьи от начала до середины XX века. Алматинский поэт, филолог и преподаватель ОЛША Иван Полторацкий поговорил с режиссёром-постановщиком и художником спектакля Антоном Болкуновым о том, как появилась идея, о работе над спектаклем и о том, почему он сегодня актуален Как у тебя родилась идея поставить «Жестяной барабан»? Эта идея появилась у меня давно, года два-три назад, а может, и больше. Я даже не могу точно вспомнить, когда именно. Просто мне довольно часто приходят в голову странные идеи для постановок. Это может быть какой-нибудь совершенно неожиданный материал: «История уродства» Умберто Эко, искусствоведческая книга, или стихотворение Эдгара По «Ворон», в котором ничего не происходит, или поставить спектакль вообще без текста. Такие идеи возникают постоянно. «Жестяной барабан» тоже давно был в этом ряду. Хотя я прекрасно понимал, что это очень сложный материал. Роман огромный, в нем невероятное количество событий, персонажей, пластов. Его почти невозможно поставить без серьезной переработки в пьесу. Но почему-то именно он меня не отпускал Я не могу до конца объяснить, по какому принципу выбираю материал. Есть ощущение, что все спектакли, которые мне хочется делать, можно поставить на одну полку, но я пока не могу точно сформулировать, что именно их объединяет. Наверное, это какое-то пространство фантастического реализма. Хотя и здесь сразу возникают исключения. «Преступление и наказание» или «Ворон» вряд ли можно к нему отнести. А «Жестяной барабан» – да, хотя это совсем другая литература. При этом роман во многом автобиографичен, но внутри него постоянно существует ощущение невероятного, мифологического, невозможного Чем именно тебя вдохновила эта книга? Если говорить о том, чем именно меня зацепила книга, то, наверное, не сюжетом. Я вообще не очень верю в то, что произведение интересно именно содержанием. Если посмотреть на мировую литературу, все основные сюжетные конструкции давно описаны. Есть известные классификации – 36 драматических ситуаций, 7 базовых сюжетов. Историй не становится больше – меняются способы их рассказать. Конечно, в «Жестяном барабане» есть темы, которые сегодня звучат особенно остро: фашизм, насилие, геноцид, коллективная память. Наверное, не случайно именно сейчас этот роман снова оказывается важным для театра. Но меня привлекает не столько сама тема, сколько способ, которым Гюнтер Грасс говорит о ней. Сколько было книг и фильмов про фашизм, несправедливость, геноцид и прочее. Но не все же они классные, не все работают одинаково Для меня в первую очередь важно именно то, как написано. Форма романа, его стиль, то, какой там автор, какой главный герой. Вот Оскар, главный герой, какой-то очень аутичный персонаж. Мы разбирали, что он очень сильно зациклен на деталях, на каких-то мелочах. И, видимо, это мне самому тоже присуще – зацикливаться на нюансах. Не на том, кто кого убил, а на том, кто в каких ботинках был в этот момент. Вот это мне интересно. Наверное, поэтому мне роман так и понравился. Потому что для многих людей, как выяснилось, его очень сложно читать. А я прочитал его очень легко. Не могу сказать, что я какой-то суперинтеллектуал. Есть литература и посложнее. Но почему-то «Жестяной барабан» я прочитал легко и с большим интересом Фото Сергея Ходанова с показа эскиза спектакля Расскажи о деталях. Какие тебе больше всего запомнились? Тут невозможно выделить что-то одно. Это же просто целый океан деталей. Помимо самой пронзительной истории, которая там есть, со всеми ее нюансами. Но, например, меня поразило, как он все время описывает корабли. Очень подробно, вплоть до их устройства, механики. Уже потом я понял почему. Я начал читать биографию Гюнтера Грасса. И там было написано, что для мальчишек, которые жили в Данциге, было совершенно естественно увлекаться кораблями, обсуждать их, знать водоизмещение, технические характеристики. То есть это не случайная деталь. Да и вообще там почти все не случайно. Роман очень автобиографичный. Даже сцена, где они гуляют и находят голову лошади с угрями, отсылает к реальным местам. Есть фотография, где Гюнтер Грасс стоит там со своей семьей. Конечно, никакой лошадиной головы на снимке нет, но место – то самое. Он просто взял реальное пространство и населил его своими персонажами. Я потом очень много читал про роман и все больше убеждался, что там практически каждая деталь имеет какое-то происхождение, какую-то связь с его жизнью. Исследователи пишут, что это во многом попытка Гюнтера Грасса избыть собственную причастность к тому, что он служил в СС. Что до конца жизни он пытался это как-то искупить, пережить, проговорить. Вроде бы он ни в кого не стрелял, служил где-то при канцелярии. Хотя, с другой стороны, он же попал в танковую дивизию, потом оказался в плену, в госпитале уже под конец 1945 года. Разные источники говорят по-разному, поэтому я не могу утверждать наверняка. Но, в общем, ощущение такое есть И тогда становится еще интереснее, почему он придумывает именно такого странного героя. Оскар ведь персонаж абсолютно отрицательный. Он подставляет своих близких, становится причиной чужих смертей, ведет себя отвратительно. Но при этом он невероятно обаятельный. Потому что то, как он рассказывает эту историю, насколько это остроумно написано, сколько там юмора, сколько смешного – все это заставляет продолжать ему верить. И в результате получается очень многослойное произведение Наверное, единственное объяснение, которое меня устраивает, заключается в том, что Гюнтер Грасс был художником. И это действительно роман художника. Все эти детали, все описания – какое было небо, как выглядел пейзаж, как приближались люди. Помню, мы разбирали эпизод, когда жандармы бегут за Коляйчеком. Там сначала на горизонте появляются какие-то фигурки. Он пишет буквально: тощий и длинный, короткий и широкий. Почему? Потому что они далеко. Бабушка еще не понимает, кто это. Она воспринимает их просто как формы, как пятна. Гюнтер Грасс описывает происходящее не через знание, а через зрительное восприятие. И вообще весь роман построен именно так. Он все описывает как визуальный ряд. И, наверное, именно поэтому он меня так сильно зацепил А для тебя, как для художника, есть какие-то вызовы в работе над этим романом? Какие-то сверхзадачи, которые ты решаешь? Конечно. Они возникают буквально на каждом шагу. Там миллион вопросов. Начиная с самого простого: как, например, показать человека, который голосом разбивает стекло? Но главный вопрос, наверное, другой. И, кстати, мне кажется, именно здесь находится главная неудача фильма. Хотя фильм мне все равно нравится. Проблема в том, что Оскара там играет ребенок. И это абсолютно логично. Но когда мы читаем роман, мы все равно представляем себе взрослого человека. Вот это внутреннее несоответствие оказывается невозможно визуализировать. Когда ты читаешь книгу, ты находишься внутри сознания Оскара. Он мыслит как взрослый, рассуждает как взрослый, и поэтому внутренне ты представляешь именно взрослого человека, хотя прекрасно знаешь, что он выглядит как ребенок. А в кино все становится слишком однозначно. Ты видишь маленького мальчика, и все, сразу возникает ощущение: «Нет, я представлял себе это иначе». Хотя понимаешь, что по-другому, наверное, и невозможно было сделать. Просто литература в этом смысле обладает возможностями, которых у кино нет Поэтому наш спектакль и не претендует на то, чтобы вместить весь роман. Наверное, это вообще материал, который, если и экранизировать, то не так, как это уже было сделано. Мне кажется, чтобы избежать вот этой проблемы с Оскаром, фильм вообще должен быть полностью построен на его субъективном взгляде. Чтобы мы его никогда не видели. Все происходило бы только его глазами. Наверное, только так можно было бы решить этот вопрос. Хотя, конечно, в идеале это вообще должен быть какой-нибудь сериал. Мне кажется, условный Netflix мог бы такое сделать. Потому что, когда читаешь роман, понимаешь, что он очень сериальный по своей структуре. Там есть эпизоды, у которых есть начало и конец. Они занимают две-три главы, потом заканчиваются, и начинается следующая история Вот история знакомства с Марией. Она развивается, завершается, а дальше жизнь идет уже в другом направлении. Потом новый эпизод. И роман очень логично так устроен. Он состоит из совершенно законченных историй, которые складываются в одну большую. Поэтому что тут скажешь... Есть просто книги, которые настолько впечатляют, что их хочется поставить. И почему-то для меня это почти всегда какой-то непостановочный материал. И потом всегда возникает одна и та же трудность: а как это вообще ставить? Но, наверное, в этом и есть кайф. Я не знаю, как это ставить. Именно потому, что это трудно поставить. Потому что роман вообще не рассчитан на сцену. Он существует по другим законам. И вот найти театральный язык для него – это, наверное, и есть самое интересное Как у вас шла работа над спектаклем. С чего все началось? В чем идея? Трудно рассказать, потому что идея постоянно менялась. С самого начала было понятно, что это должен быть музыкальный спектакль. В итоге он действительно получился очень музыкальным. Вообще была идея написать буквально целую партитуру спектакля. Частично это получилось, частично нет. Потому что многие вещи невозможно придумать заранее. Они рождаются уже на площадке, в работе с артистами, во время репетиций. Поэтому какие-то решения приходилось додумывать уже по ходу А расскажи про музыку в спектакле подробнее. Ты выступаешь как авангардный композитор? В общем, это такой коктейль из тяжелой музыки, джаза, фьюжна, экспериментальной музыки. Достаточно разношерстная музыкальная ткань получилась. Какие-то части я написал, какие-то мы уже исполнили. То есть я действительно писал музыку нотами, для инструментов. А какие-то части не написал, потому что мы решили их уже непосредственно на площадке, импровизационно. Я написал музыку на «Просторную юбку», на «Польскую почту», написал на Яна, маму и Мацерата, на их трио. Прям полноценные музыкальные номера А как ты ощущаешь себя в качестве режиссера этого спектакля? Еще важно сказать для истории спектакля, что изначально я просто принес этот материал. И у меня никогда не было какой-то амбиции быть режиссером. Ее правда нет. Потому что у меня есть своя профессия, мне есть чем заниматься. И задачи получить какую-то славу именно как режиссер у меня никогда не было. Я просто приношу произведение и хочу что-то с ним сделать в театре. На большее я, в принципе, не претендую. Поэтому здесь очень много соавторства. Очень многое родилось внутри группы. Галя Пьянова очень много сделала. Она долго билась над тем, чтобы вообще выстроить внятную структуру романа. И она ее сделала. По этой структуре мы сначала и шли. Правда, потом все равно начали ее менять. Галя написала несколько песен. Какие-то вошли в спектакль, какие-то нет. До самого конца мы пытались понять, какая вообще у спектакля должна быть стилистика В итоге очень много работы было проделано. Очень многое ушло в стол. Очень много домашней работы было сделано. Очень много – уже ногами на площадке. И только из всего этого постепенно что-то начало складываться. Не получилось сделать спектакль так, чтобы сначала все было написано на бумаге, а потом просто исполнено. Все равно театр – это какая-то магия. Нужно выйти на площадку, выключить свет, что-то на себя надеть и начать действовать. И только тогда становится понятно, работает это или нет. Ну как-то так А если говорить о визуальных решениях: есть что-то новое, интересное для тебя? Вообще никаких специальных визуальных решений там особо нет. И, честно говоря, я их и не хотел. Потому что всякие визуальные решения мне уже надоели до чертиков. Мне хотелось, чтобы решения были музыкальными. Я хотел, чтобы спектакль был максимально минималистичным. Чтобы почти ничего не было. И, в общем, почти так и получилось. Единственное, есть несколько прикольных объектов: ребенок со звукоснимателем, пластиковый; голова лошади, статуя Христа. Но в целом, по большому счету, там почти ничего нет. Такой задачи в этот раз просто не было Актерам приходится заново учиться играть на музыкальных инструментах или предыдущий опыт после «Маяковского» помогает? Ну кому-то приходится, да. Салиму Благазину, например, пришлось учиться играть на трубе. Это вообще для него новый опыт. Насте Тарасовой немного приходится играть на фортепиано. Но основную музыкальную нагрузку все равно несут те, кто уже умеет играть. У нас есть барабанщик Юра Коротецкий, он профессионально играет на барабанах. Я играю на басу. Виктория Мухамеджанова поет, играет на фортепиано, на губных гармошках. Кстати, на губных гармошках мы тоже специально учились играть. Я даже написал для них партитуру. Вообще была идея, чтобы все действительно учились музыке. Чтобы это было не условно, а по-настоящему. Мы даже занимались экстрим-вокалом, ходили всей группой к ребятам специально учиться. Единственная проблема была в том, что мы до последнего мучились с музыкальным материалом. У нас долго не было окончательного понимания, какой именно будет музыка, поэтому многие вещи приходилось осваивать уже буквально в процессе работы. Были какие-то наброски, наметки, но у нас до самого конца все было как будто несобранным конструктором. И только совсем недавно он, наконец, сложился. Только теперь стало понятно, что можно дальше уже точечно работать с экстрим-вокалом, понимать, где он действительно нужен. Но сейчас в группе уже более-менее все запели, у всех получается. Правда, в итоге поют в спектакле все равно не все Как вам удалось собрать сюжет? Всё-таки роман огромный, там большая историческая линия. Или вы сделали совсем авангардную нарезку? Нет, у нас получилась вполне конкретная история. Она строится вокруг семьи Оскара. Точнее, у нас даже нет самого Оскара как действующего лица. У нас есть Бебра, который рассказывает эту историю. В этом мы опираемся на последнюю часть романа, когда Оскар приходит к уже старому Бебре. Он сидит, плачет, раскаивается, вспоминает все, что произошло. А сама история в основном сосредоточена на семье: Яна, Мацерата и мамы Оскара.То есть, если смотреть на весь роман, мы взяли из него именно эту семейную дугу. И мы заметили, что в романе со смертью мамы война начинается, и включили это в спектакль Можно ли сказать, что «Жестяной барабан» – это предложение театра художника? Да, наверное, можно, потому что театр художника – это ведь не про красивые картинки. Это не значит, что кто-то бегает по сцене в берете с красками. Это скорее определенный способ мышления, способ монтажа, если угодно, режиссерский принцип, он не зависит от того, насколько спектакль визуально яркий или эффектный. Хоть и в «Жестяном барабане» не так много каких-то сложных визуальных решений, какие-то картины все равно возникают. Просто они очень простые И, кстати, я думаю, что в программке мы, скорее всего, будем указаны как два режиссера – я и Галя. Потому что все равно в итоге мы делали этот спектакль вместе. Это действительно совместная работа. Не знаю, насколько вообще такие спектакли популярны в городе и что про них думают. Честно говоря, я не очень сталкивался с этим. Наверное, у них есть своя аудитория. Надеюсь, что этот спектакль тоже будет жить Вообще мне кажется, что существует немного ошибочное ощущение: вот человек уже один раз сходил на какой-то необычный спектакль, значит, он этим как будто «наелся». Но театр ведь так не работает. Театр – это вообще синтез искусств. Я обычно сравниваю его с телевизором, где изображение складывается из трех цветов. В театре тоже есть три основных составляющих: музыка, литература и живопись, то есть визуальный образ. И ты можешь регулировать каждую из этих «ручек». Если почти убрать литературу, получится музыкально-визуальный театр. Если уменьшить визуальную составляющую и усилить литературу, получится драматический театр. Можно менять пропорции, и каждый раз возникает совершенно другой театральный эффект. Самое интересное – найти правильный баланс между этими составляющими Мне кажется, что существует всего три базовых искусства. Всё остальное – это их синтез. Но почему-то именно от театра очень часто ждут одного и того же вопроса: «Что хотел сказать автор?» А почему вообще обязательно что-то должно быть сказано буквально? Почему зритель обязательно должен всё понять одинаково? Все ведь спокойно принимают, что существует сложная музыка. Мы приходим в филармонию или консерваторию и слушаем произведение не потому, что там есть сюжет. Точно так же существует абстрактная живопись. Уже лет сто люди спорят о ней. Кто-то говорит: «Я тоже так могу». Кто-то считает это великим искусством. Но она существует, развивается, продается, занимает свое место в культуре. И мне хотелось бы, чтобы люди так же относились и к театру. Чтобы понимали: театр не обязан быть только рассказчиком истории. Есть разные виды театра. Так же, как есть разные виды музыки. Есть музыка, под которую мы танцуем. Есть музыка, под которую мы плачем. Есть музыка, под которую смеемся. Есть песни с понятным текстом. Есть музыка вообще без слов. Даже в современной поп-музыке часто настолько обрабатывают голос, что текст почти невозможно разобрать. Ты слышишь скорее тембр, интонацию, звучание, чем сами слова. Какой-то голос гундосит из сабвуфера, и никого это не смущает. Никто не говорит: «Ребята, текст непонятен». Нет, это нормально А в театр зритель часто приходит с другим ожиданием: что он пришел посмотреть историю и что все обязательно должно быть объяснено до конца. Хотя, чтобы смотреть истории сегодня, мне кажется, достаточно открыть ноутбук, телефон, планшет, зайти на любую платформу – и вот тебе миллиарды историй. Сериалы, фильмы, посты, видео Поэтому очень хочется, чтобы спектакль жил. Чтобы зритель на него ходил. И чтобы постепенно возникло понимание, что театр не обязан быть только нарративной штукой. Это не ресторан, куда ты пришел, поел и вышел с чувством сытости. Театр может дать совершенно другой опыт А на какое состояние, какой эффект, по-твоему, работает «Жестяной барабан»? Пока не знаю. Мы же показали только эскиз. И потом, на эскиз в основном пришли свои. Театральные люди, друзья, знакомые. Можно ли по этому судить? Мне кажется, нет. Надо смотреть уже, когда придет обычный зритель, который купил билет. Вот тогда станет понятно, как спектакль работает. Но в нем точно много смешного. Много остроумия. Галя Пьянова очень хорошо с этим работает. У нее очень точное чувство юмора Можно ли сказать, что это экстремальный спектакль? Не знаю. в целом, наверное, нет. А если говорить именно про звук, то да. Музыка местами действительно довольно экстремальная. Есть такое воздействие. А в остальном все очень аккуратно сделано. Есть ведь куда более радикальные примеры. В театре XX века были эксперименты и посерьезнее. Есть театр жестокости, где зрителя специально мучают, где актеры могут бесконечно повторять одно и то же действие до последнего. Алматинский зритель, если честно, такого жестокого театра почти не видел. Да и я, если честно, тоже не видел его вживую. Поэтому нет, у нас не такой театр. Все, что сегодня делается в Алматы, так или иначе остается развлекательным. В большей или меньшей степени. Но это никогда не будет что-то совсем тяжелое, сложное, что вообще не предполагает удовольствия от просмотра. Мне кажется, в этом городе такой театр просто не будет работать А как тогда «Жестяной барабан» развлекает? Ну как... Ты приходишь на спектакль. Перед тобой возникает красивая картинка, интересные персонажи. Люди поют, танцуют, играют на музыкальных инструментах. Конечно, в этом есть элемент развлечения. Человек играет на барабане – уже возникает ритм, уже появляется удовольствие от самого процесса восприятия. Театр всё равно остается аттракционом. В хорошем смысле этого слова А в чем для тебя актуальность этого спектакля? Почему именно сегодня ты решил им заняться? Да не то чтобы именно сегодня. Я его задумал уже довольно давно. Года три назад, а может, и четыре. Уже даже не помню. Это не так, что однажды проснулся и решил поставить именно этот роман. Сначала возникла какая-то фантазия. Потом она долго зрела. Потом превратилась в задачу. Потом эта задача встроилась в график театра. Это очень долгий процесс Если честно, мне было бы сейчас очень выгодно сказать, что я впечатлился событиями последних лет и решил обратиться к антифашистскому материалу. Но это было бы неправдой. Я всегда находился в этой позиции. Это не позиция, которая появилась после 2022 года. Я вырос на «Гражданской обороне». Для меня это всегда было естественным способом смотреть на мир. Наверное, так у меня и произошло с «Жестяным барабаном». Я подумал: «О, это вообще мое». Как будто я сам это написал. Настолько это совпало с моим ощущением мира. Поэтому это просто мой материал, органически мой. Мы вообще любим литературу, кино, музыку по принципу узнавания. Мы узнаем в произведении какую-то часть себя, как в зеркале. И именно поэтому оно становится для нас важным. И меня, честно говоря, удивило, что роман до сих пор вызывает такую реакцию. Хотя это уже классика мировой литературы, Нобелевская премия, известная книга, есть экранизация. Но оказалось, что очень многие до сих пор не могут его прочитать, он им не нравится. Меня даже удивило, что Дмитрий Быков сказал примерно, что не понимает, зачем этот роман вообще написан, в чем его идея, и вспоминал сцену с супом из кирпича как что-то совершенно отвратительное. И я даже удивился. Казалось бы, такой глубокий человек, а реакция оказалась очень прямолинейной А для казахстанского зрителя этот спектакль тоже будет актуален? Конечно. Хотим мы этого или нет, но мы всегда существуем внутри своего времени. Сейчас в мире идет война. Причем не одна. И, конечно, «Жестяной барабан» неизбежно попадает в этот сегодняшний контекст. Он и сам по себе актуален, но сейчас особенно. Но для нас актуальность еще и в другом И дело даже не только в какой-то тоталитарной власти. Мне кажется, люди вообще начинают сходить с ума. Самоцензура появилась еще до всех последних событий. Она пришла вместе с новой этикой. А потом все это смешалось с войной, с алгоритмами, с социальными сетями – и получилась какая-то странная смесь. Посмотри даже на соцсети. Люди стали заменять обычные слова звездочками, писать «уб*ство», «см*ть», потому что боятся, что алгоритм занизит охваты. Это уже какая-то тирания алгоритмов. Конечно, их кто-то написал. Но теперь кажется, что они уже живут собственной жизнью Получали ли вы удовольствие в процессе работы над этим спектаклем? Работа вообще шла тяжело. Не могу сказать, что все происходило легко, но когда мы показали эскиз, то почувствовали, что результат есть, и это было приятно. До какого-то момента нам казалось, что все совсем не работает. А потом вдруг оказалось, что все не так плохо. Более того, мы думали, что до премьеры предстоит гораздо больше работы. А сейчас понимаем, что по большому счету спектакль уже существует У нас даже есть две готовые сцены, которые мы не стали включать в эскиз. Например, «Польская почта» – место с которого началась вторая мировая война. Скорее всего, она войдет в финальную версию Вообще мне кажется, что глава «Польская почта» – это отдельный памятник литературе XX века. Настолько мощно она написана. Для меня это просто фантастическая литература. Да и весь роман – это такой портрет XX века. Почти как «Герника». Поэтому в спектакле в какой-то момент появляется и сама «Герника» А что будет дальше – увидим. Премьера уже в июле Премьера спектакля состоится 4 и 5 июля