Entelijansiya savaşı yüceltmeye başladığında... - gazeteciye sözler

«Когда говорят пушки, музы молчат», — говорили в просвещенной среде с незапамятных времен. А что, если муза сама встанет на службу пушкам? Если слово интеллектуала зазвучит в унисон с грохотом снарядов? Что тогда? Когда началась Первая мировая война, европейские деятели культуры встретили ее с большим энтузиазмом. Речь не о радости толпы, зараженной вирусом ура-патриотизма, а о поведении тех, кто считал себя «властителями дум». И сегодня в новой глобальной войне мы наблюдаем ту же «просвещенную» истерию. Ответственность Слова либо забыта, либо осознается в искаженной форме В жаркий день 28 июня 1914 года, когда в Сараево террорист Гаврило Принцип убил наследника австрийского престола Франца Фердинанда и его супругу, известный политик, публицист и социалист Жан Жорес обратился к служителям пера: «Войны рождаются из Слова». Так он призывал к ответственности. Но не был услышан — писатели, творцы увлеклись чувством новизны, привнесенным катастрофой. 31 июля Жореса убили на митинге. А уже на следующий день официально началась война. Жореса назвали «первой жертвой Первой мировой войны» В одном из очерков Хемингуэй отмечал любопытную деталь: за четыре года бойни в Европе не появилось ни одного сильного антивоенного произведения (исключением можно считать лишь роман Анри Барбюса «Огонь», 1916 год). Война закончилась, и только тогда среди руин Европы интеллигенция, придя в себя, начала описывать и анализировать пережитый ужас. Появились «На Западном фронте без перемен» Ремарка, «Похождения бравого солдата Швейка» Гашека и множество других талантливых пацифистских книг. Но было уже поздно… Прошло 110 лет — ситуация не изменилась Но вернемся в 1914‑й и посмотрим: писатели и поэты Европы встречали войну с восторгом и даже с гордостью. И не только они. Зигмунд Фрейд, например, в начале войны писал: «Впервые за последние 30 лет я чувствую себя австрийцем. Всем своим либидо я служу Австро‑Венгрии» В России поэты Николай Гумилев, Георгий Иванов, Сергей Городецкий с первых дней воспевали войну. Художник Кузьма Петров‑Водкин записал в дневнике: «Германия скоро будет уничтожена, и жизнь станет прекраснее». Писатель Федор Сологуб заявлял: «Достаточно идти европейским путем, пора найти свою истину и свою свободу» В июле того же года Борис Пастернак в письме отцу рассказывал о Германии: «…посмотри, какие они подлецы! Двуличие, речь Вильгельма, их отношение к Франции, Люксембургу, Бельгии! И это та самая страна, куда мы ездили изучать теорию культуры?» А композитор Игорь Стравинский писал Льву Баксту: «Я не в числе счастливцев, ушедших на фронт: как же я им завидую. Моя ненависть к немцам растет не по дням, а по часам, и я сгораю от зависти к друзьям — Равелю, Дельяжу, Шмитту — все они уже на войне» В те же дни прозаик Леонид Андреев делился с братом: «Настроение отличное, словно я воскрес, как Лазарь. Все гордятся тем, что они русские. Если война вдруг закончится, это будет печально…» Иными словами, он желал, чтобы война длилась как можно дольше Царил ли этот вдохновенный настрой только по одну сторону фронта? Конечно, нет. Иначе войны просто не было бы. В Германии писатели, поэты, музыканты, художники мыслили в том же ключе. В августе 1914-го Томас Манн писал: «Как может солдат в моем сердце не благодарить Бога за то, что Он положил конец наскучившей, до горла надоевшей спокойной, сытой жизни!» Писатель Роберт Музиль некрофильски замечал: «Мы не знали, что братоубийство так прекрасно!» Композитор Арнольд Шёнберг радовался: «Иностранная музыка давно была объявленной войной против Германии, нападением на нее. Но пришло время ответить. Мы снова превратим авторов этих пошлостей в рабов, и они будут воспевать немецкий дух и молиться немецкому Богу». «Неважно, чем все это закончится — в любом случае эта война прекрасна и величественна», — восторгался социолог Макс Вебер в письме жене. Среди добровольцев был и художник Оскар Кокошка. «Сидеть дома — значит обречь себя на вечный позор», — утверждал он На фоне этого громогласного хора заявление художника Макса Бекмана звучало странно: «Я не буду стрелять во французов, потому что многому у них научился. Я не буду стрелять и в русских — Достоевский мой друг». Но таких, как Бекман, были единицы Тот же настрой наблюдался и у английских, французских, американских писателей и поэтов. Так, 55‑летний Артур Конан Дойл в августе обратился в военное министерство с просьбой призвать его в армию. Редьярд Киплинг призывал «всех свободных мужчин Англии вооружиться и тренироваться на немцах» Герберт Уэллс выражался еще радикальнее: «Каждый солдат, сражающийся против Германии, участвует в крестовом походе против войны. Это самая великая из всех войн. Это не очередная война, это последняя война». Ошибка Уэллса стала очевидна 25 лет спустя — ему довелось увидеть Вторую мировую. А Джером К. Джером утверждал: «Мы воюем затем, чтобы научить немецкий народ уважать Бога» Одним из апологетов войны был и французский поэт Гийом Аполлинер. В произведении «Маленький автомобиль» он описывал свое прибытие в призывной пункт так: «Маленький автомобиль привез нас в Новую Эпоху. И хотя мы уже не молоды, мы должны родиться заново». В 1916 году Аполлинер был тяжело ранен на фронте, а в ноябре 1918‑го его ослабленный организм не выдержал «испанки» В самом начале Первой мировой известный философ Анри Бергсон, выступая в Академии политических наук (где он был президентом), заявил: «Война против Германии — это война цивилизации против варваров». Драматург Морис Метерлинк писал: «Мне 52 года, но это вовсе не препятствие. Разве я не могу получить повестку из Брюсселя и, пока немцы еще в Бельгии, хотя бы один раз выстрелить в них?» Чем тогда, более века назад, закончился энтузиазм войны, известно всем. Бессмысленная, кровавая четырехлетняя бойня превратила всю Европу в руины и кладбища и завершилась крахом четырех империй. Но ни политики, ни писатели и поэты, ни народные массы должных выводов так и не сделали…